Дон Кихот Ламанчский, один из самых замечательных персонажей мировой литературы. Мы восхищаемся его отвагой, сердечностью и 
самоотверженностью, мы сокрушаемся, что так мало в нашей повседневной жизни неистовых донкихотов, — но если бы случилось чудо, и Рыцарь Печального Образа сошёл со страниц бессмертной книги Сервантеса — вряд ли кто-то из нас захотел долго оставаться рядом с ним.
Дело в том, что добрый и благородный Дон Кихот — всё-таки человек с искажённым пониманием действительности. Сегодня он принял за злых великанов ветряные мельницы, а завтра посчитает инфернальным волшебником лично вас. И вряд ли вы продолжите умилённо улыбаться, когда он направит на вас своё старое копьё…
Вспоминая Академика
Спустя двадцать лет после смерти Андрея Дмитриевича Сахарова о нём пишут не очень много. Пишут в основном его сторонники, почитатели и бывшие соратники; но и они разделились на два лагеря.
Первые утверждают, что, «как ни цинично об этом заявлять», Андрей Дмитриевич умер вовремя: слишком неприглядной была действительность двух последних десятилетий, и созерцание этой действительности, пребывание в ней, должны были бы причинить романтику и идеалисту, «шестидесятнику» до мозга костей, мучительные нравственные и духовные страдания. Вместе с Сахаровым, говорят они, ушла так быстро закончившаяся его эпоха, сахаровская эпоха, эпоха интеллигентского романтизма и розовых надежд; он ушёл на пике этих надежд, предвкушая их воплощение — и смерть его кажется предопределённой.
Нет, отвечают другие. Смерть Сахарова стала трагедией не только его личной, не только трагедией близких его, — она стала трагедией исторической: ушёл духовный лидер, гуру, Далай-лама и Папа Римский демократии, её живое знамя. Демократы остались без главного своего морального авторитета. Как знать, будь с ними Сахаров, возможно, они не совершили бы так много ошибок за это время, и если бы даже уход с подлинно демократического пути был неизбежен, то, имея в своих рядах такого человека, они бы смогли консолидироваться вокруг него и остаться серьёзной политической и духовной силой. И в наши дни, как в далёкие семидесятые, он не склонил бы голову перед властью.
Две этих противоположных позиции объединены, тем не менее, одним: и первые, и вторые, являясь симпатизантами Сахарова, считают не вызывающим никакого сомнения, что и те идеи, которые он высказывал, и то движение, к отцам-основателям которого его причисляют, очевидным образом потерпели в наше время серьёзное поражение. И это действительно так.
Академик Сахаров — крупный учёный-физик, один из создателей советской водородной бомбы. Дилетант, разумеется, не может оценить его достижений в этом деле, а значит, и не должен оценивать. Профессиональные физики по-разному оценивают вклад Сахарова, но в конечном итоге никто не сомневается в нём как в талантливом и добросовестном учёном (впрочем, большинство научных работ академика до сих пор засекречено). Он и осознавал себя членом международного учёного братства, разделяя многие принятые тогда в этом братстве идеи.
Сurriculum vitae
Идеи были разумны и прогрессивны до очевидности, до банальности, до декларативности, — принадлежащие разумным и прогрессивным людям: научный и культурный прогресс, мир, гуманизм, свобода человеческой личности и обеспечение её прав. Особое беспокойство Андрея Дмитриевича вызывала отчаянная гонка вооружений, ведущаяся двумя сверхдержавами его времени — США и СССР. Как человек, причастный к созданию грозного оружия и ведающий его силу, осознающий, как в его время принято было говорить, величайшую ответственность, Сахаров был особенно озабочен тем, чтобы это оружие не нашло своего применения. Он высказывал предложение за предложением по «разрядке», обращаясь то к советскому, то к американскому правительству, которые, впрочем, не спешили прислушиваться.
Запомнился он и отстаиванием идеи конвергенции — сближения, слияния социалистической и капиталистической систем. При этом новый, гибридный строй должен был воплотить в себе всё самое лучшее, что есть в обеих антагонистических системах — отбросив всё негативное, что им присуще. Философский пафос этой теории замечательно выразила Агафья Тихоновна из гоголевской «Женитьбы»: «Вот если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича…» Впрочем, нельзя не признать, что идея конвергенции не только заманчива, но и разумна: кто же станет сомневаться, что объединяя старое и строя новое, нужно брать только лучшее из того, что было достигнуто? Сам Сахаров характеризовал конвергенцию как «…глубокое встречное сближение мировых систем капитализма и социализма, охватывающее экономические, политические и идеологические отношения… Именно разделение мира придало глобальным проблемам такую трагическую остроту, поэтому только устранение этого разделения может их разрешить». Если говорить не о социальных системах, а о двух глубоко родственных цивилизациях, становится очевидным, что потребность в таком сближении была насущной во времена Сахарова и остаётся таковой по сей день. Странно, что сейчас, когда расхождений гораздо меньше, об этой потребности фактически даже не говорят.
Андрей Дмитриевич очень любил «Запад», любил пламенно и страстно, идеализируя его — притом что как всякий советский человек, ограниченный в возможностях выезда за границу, Запада он не знал. На наивность Сахарова в отношении «Запада», случалось, указывали ему и соратники из числа выехавших диссидентов, и сами западные аборигены, но это ни в коей мере не охлаждало его в этой беззаветной любви, которой он заразил многих своих соотечественников.
Кстати, печальный и символичный штрих: одним из фундаментальных прав человека, особенно горячо отстаиваемых Андреем Дмитриевичем, было право на свободу передвижения. О нём он говорил и в своей нобелевской лекции. Железный занавес был для Сахарова символом зла, символом крепостнической политики советского режима. Вряд ли он предполагал, что после падения этого занавеса многочисленные заслоны и препоны будут выстроены с той, другой, вожделенной западной стороны.
Конечно, Сахарова нельзя назвать не только гениальным философом, но и философом вообще. Высказываемые им декларативные идеи были, как правило, в общем и целом, не касаясь их конкретного применения, абсолютно справедливы, но не глубоки — и «по праву рождения» чаще всего принадлежали не ему. Многие из них, надо сказать, давно и официально были провозглашены советской идеологией. Так, например, лозунг «мир, гуманизм, социальный прогресс» — официальный советский, растиражированный на миллионах плакатов. А вот уже настойчивые требования гражданских свобод западного образца у советского правительства, мягко говоря, сочувствия не вызывали. Впрочем, большинство советских диссидентов второй половины века, за исключением «хулиганов» вроде Владимира Буковского, до определённого момента действовало именно в рамках советской системы, ставя своей целью не уничтожить, а смягчить её.
На тропе войны
Интеллектуальное — и далеко не только интеллектуальное! — мужество Сахарова (и подобных ему) заключалось в том, что он не боялся высказывать нередко крамольные мысли в эпоху жесточайшего идеологического диктата. Он бросил вызов могущественной системе и выстоял в борьбе с ней. Разумеется, система делала скидку на его международный авторитет, на внутреннее положение в номенклатурной иерархии. Но прочие, занимавшие не менее устойчивое положение и брюзжащие на кухнях, боялись публично и слово сказать поперёк мудрой партийной линии.
Сахаров не был идеологом, он был символом — и именно в качестве символа требовался тем, кто сумел использовать его авторитет на все сто процентов для достижения своих собственных целей. Неверно думать, как это делают расплодившиеся в большом количестве после распада Советского Союза сторонники теории заговора, что цели эти были раз и навсегда, сознательно кем-то определены. Нет, целей было много, и сами вожделеющие их были весьма и весьма разнородной толпой. Но результирующая, интегральная цель, как это часто бывает, оказалась имеющей совсем мало общего с благими намерениями академика.
Особую роль в жизни Сахарова сыграла его вторая и последняя супруга, Елена Георгиевна Боннэр. Дочь репрессированных родителей, по рождению принадлежавшая к советской номенклатуре (отец был в двадцатые годы первым секретарём компартии Армении), Боннэр принадлежала к породе «железных женщин». Лучше всего об её роли говорит то, что Нобелевскую премию в Осло получала за академика именно она, и именно она зачитывала его нобелевскую лекцию. Сам Сахаров, по словам Боннэр, приехать не смог, потому что был очень занят в Вильнюсе, где защищал отданного под суд коллегу-правозащитника. Нобелевская премия была вручена ему вовсе не за достижения в области физики, но за «бесстрашную поддержку фундаментальных принципов мира между людьми» и «мужественную борьбу со злоупотреблением властью и любыми формами подавления человеческого достоинства». Из маститого учёного-фрондёра Сахаров становился крупной политической фигурой. При этом политиком он никогда не был и быть не мог, по натуре своей; значит, фигура такого ранга, в силу своей исключительной важности, должна была стать управляемой. Роль куратора и взяла на себя Елена Георгиевна, жёсткая дама коммунистической закалки и диссидентской закваски.
«Он любил ее безрассудно, как ребенок, и был готов ради нее на все, даже на смерть. Боннэр понимала, насколько сильно ее влияние, и пользовалась этим», — вспоминает сын Андрея Дмитриевича от первого брака. «Находящимся полностью под влиянием жены» Сахарова считали и товарищи из Комитета ГБ. В их рассекреченных донесениях читаем: «По поступившим в Комитет государственной безопасности данным, Сахаров и его жена Боннэр пытаются активизировать свою антиобщественную деятельность. При этом Боннэр, выступая в качестве подстрекателя, внушает Сахарову мысль о том, что Запад забыл их и необходимо предпринять новые провокационные акции… Наряду с этим Боннэр принудила Сахарова подготовить и заверить в нотариальной конторе г. Горького завещание и доверенность (тексты прилагаются). Как видно из содержания завещания, Боннэр становится единоличным распорядителем авторских прав и денежных вкладов, находящихся в заграничных банках, а в случае смерти последней все права переходят ее дочери Янкелевич Т.И., проживающей в настоящее время в США». Действительно, Елена Георгиевна по сей день не только вдова академика, но и распорядительница его наследия, обладающая общепризнанным правом говорить от его имени.
В долгожданную перестройку Сахаров, наконец, получил трибуну. Свобода крепчала, и он становился всё радикальнее с каждым днём. Он никогда не был популярен в народе, не стал популярным и после смерти, несмотря на усердие поклонников и мемуаристов, назначивших его хрестоматийной «совестью нации». Таким ли уж чёрствым и отсталым следует, исходя из этого, считать народ?
Мечты Сахарова оставались теми же самыми, действия же его, в конечном итоге, de facto, имели своей целью демонтаж советской системы и разрушение советского государства. Эксперимент мгновенного вхождения в свободный рынок, за который в конце восьмидесятых стал ратовать академик, по меткому замечанию писателя Эдуарда Лимонова, в своей радикальности не уступал насильственной коллективизации — и оплачивать этот эксперимент снова должен был народ. Сахаровское экономическое прекраснодушие оборачивалось циничными «реформаторами» Гайдаром и Чубайсом, культивировавшими эту мечту на пути к новому раю, сменившему светлое коммунистическое далёко. Значительную часть народа погрузили в такую нищету, из которой она не может выбраться до сих пор. Мечта о национальном равноправии обернулась межнациональной рознью. Демократические институты в стране установить не представилось возможности по той простой, но уважительной причине, что страна исчезла с карты мира. Власть в обретших суверенитет республиках, однако, за небольшим исключением так и не ушла из рук партийной номенклатуры, которая, обладая богатым опытом приспособленчества, сумела приспособиться и к новой ситуации — гораздо успешнее, чем сделали это вышедшие с кухонь и психбольниц диссиденты. «Мировое правительство», ещё один предмет мечтаний академика, уже в своей зачаточной форме оказалось далеко не мудрым арбитром, но пристрастным жандармом. Интересно, что сказал бы Сахаров на заре двадцать первого века, когда ему довелось бы увидеть «однополярные» американские бомбардировки Сербии и Ирака?
Об «активной позиции» Сахарова много написано, и друзьями и врагами. Кто-то упрекает его за неё, кто-то благодарит. Да, распад Советского Союза стал небывалой трагедией в жизни нескольких поколений. Да, сегодня о его возрождении никто не говорит, и, как правило, не хочет говорить. Слишком сложное историческое событие, чтобы оценивать его однозначно; и Сахаров, при всей его значительности, далеко не самая главная здесь фигура; вклад его не самый большой, но неоспоримый. Урок, преподанный Сахаровым, — совсем в другом, но и этот урок не нов: благими намерениями в очередной раз оказалась вымощена дорога если не в ад, то во всяком случае совсем не в то место, о котором грезил тот, кто намеревался.